
НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ 171
— Сейчас мне уже гораздо лучше, — отвечала Ольга. — И рука поднимается, и я уже могу ходить. Я поправлюсь, Коля.
— Конечно, поправишься, родная моя. Конечно, — горячо откликнулся Николай. — Всё у нас с тобой будет хорошо.
Он говорил это с такой верой, будто одним этим мог заслонить её от всего пережитого, от болезни, от прошлого, от самой судьбы.
Ольга смотрела на него долго, жадно, будто боялась упустить хоть одно выражение его лица, хоть один взгляд, и вдруг спросила с той тихой, страшной робостью, которая выдаёт самую глубокую боль:
— Ты больше не оставишь меня? Ты не уедешь?
Он держал её худое, бледное лицо в своих ладонях, вытирал остатки слёз, глядел ей прямо в глаза. И от этого вопроса самому ему стало тяжело, потому что он знал: правду здесь не обойти.
— Прости, родная, — сказал он тихо. — Мне придётся опять вернуться на службу. Но это уже не так долго. Мы уже больше не потеряемся. Найдёмся. Главное, что ты на свободе.
Он перевёл дух и добавил с той внутренней дрожью, которую не смог скрыть:
— Я даже не поверил, когда узнал, что ты свободна. Ты даже не представляешь, каково это — быть в лагере.
Последние слова прозвучали глухо, с тяжестью. Ольга, услышав это, только крепче сжала его руку, будто в ту минуту поняла ещё яснее: они оба прошли через такую темноту, после которой сама эта встреча казалась не просто счастьем, а чудом.
Они очень долго сидели на скамейке и говорили. Им нужно было рассказать друг другу слишком многое — столько, что никакой встречи не хватило бы на всё сразу. Потому разговор и шёл неровно, будто память сама торопилась выхватить то одно, то другое, боясь упустить хоть что-нибудь важное. Они вспоминали, спрашивали, отвечали, снова возвращались к уже сказанному.
Но и при всей этой жадности к словам главное было не в них.
Главное жило глубже — в том, как они смотрели друг на друга, как держались за руки, как голос у каждого менялся от одного только имени, произнесённого вслух. Душа у обоих была переполнена до края. В ней смешались и нежность, и ласка, и вся прожитая врозь тоска, и счастье этой невозможной, выстраданной встречи.
К дому подошла Мария Юрьевна.
Ещё издали она увидела, что Ольга сидит с каким-то солдатом. И с первого же взгляда поняла: этот солдат ей не чужой. Слишком уж явственно это было видно — по тому, как он держится возле неё, как смотрит ей в глаза, как сам весь обращён только к ней одной. Да и Ольга сидела рядом с ним не так, как сидят с посторонним человеком. Во всей её фигуре, в наклоне головы, в выражении лица было то полное, беззащитное доверие, какое бывает только рядом с самым близким.
Марии Юрьевне сразу стало ясно: это и есть тот самый человек. Тот самый Коля, по которому так тосковала Ольга, чьих писем ждала с таким нетерпением, чьим именем жила в самые тяжёлые свои дни. Она никогда прямо не расспрашивала её об этом человеке, но по обрывкам фраз, по нечаянным словам, по тому, как менялось у Ольги лицо при чтении писем, давно уже понимала: любит. Любит глубоко, всем существом. И вся её надежда, всё будущее, за которое она цепляется, связано только с ним.
Мария Юрьевна подошла почти вплотную. Совсем близко. Легонько кашлянула и остановилась.
Молодые люди сразу обратили на неё внимание. Ольга смутилась, словно её застали за чем-то очень сокровенным.
— Это Коля... это мой Коля, — сказала она своим тихим голосом.
И в этих простых словах было столько счастья, столько гордой, нежной радости, что Мария Юрьевна только согласно кивнула. Она ничего не стала спрашивать лишнего, ничего не уточняла. Всё и так было ясно.
— И давно вы тут сидите? — спросила она.
— Да... давно, — тотчас ответила Ольга.
И сама, кажется, только теперь удивилась тому, как незаметно ушло время.
Николай подошёл ближе к Марии Юрьевне и протянул ей руку.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я вам очень благодарен за Ольгу. Я Николай, а вы Мария Юрьевна?
— Да, — просто ответила женщина.
И в этом её коротком ответе не было ни смущения, ни лишней важности. Только спокойная, человеческая доброжелат