Лана Лёсина|Рассказы
ение.
Поэтому она молчала.
Только пальцы её крепко сжимали муфту.
Михаил Петрович наконец заговорил сам:
— Через неделю он приедет.
Софья Васильевна сразу поняла, о ком речь.
— Да.
— К этому времени Натали должна быть готова принять его.
— Должна.
Он посмотрел на неё.
— Не «должна», Софья. Будет готова. Иначе всё, что произошло сегодня у Кручинских, обратится против нас.
Она тихо ответила:
— Я это понимаю.
— Нужно говорить с ней иначе.
— Как?
Михаил Петрович не сразу нашёл ответ.
Он мог приказать. Мог запретить. Мог запереть дочь, как предлагала жена. Но он уже видел: простое давление только ожесточает Наталью. С ней нужно было не только бороться — её нужно было убедить, что отказ от Тобольского станет бедой не для родителей, а для неё самой.
— Не знаю, — сказал он. — Но угрозами мы ничего не добьёмся.
Софья Васильевна поджала губы, однако возражать не стала.
— Александр, — произнесла она после паузы, — не должен быть рядом, когда Николай Семёнович приедет.
— Это устроим.
— И с Натальей нужно прекратить их постоянные встречи.
— Они и так почти не встречаются.
— В одном доме достаточно одной лестницы, чтобы встретиться.
Михаил Петрович отвернулся к окну.
Снаружи мелькнули знакомые ворота. Карета въезжала во двор.
— Завтра, — сказал он, — я поговорю с Натали сам.
Софья Васильевна чуть наклонила голову.
— Хорошо.
Карета остановилась.
Лакей распахнул дверцу. Холодный ночной воздух ворвался внутрь, и оба на мгновение задержались, словно перед ними был не собственный дом, а место, где ожидала новая битва.
Михаил Петрович вышел первым, подал руку жене.
В окнах дома горел поздний свет. Где-то наверху, возможно, не спала Наталья. Где-то в другом крыле Александр возвращался к своим решениям. Мария Григорьевна, больная и измученная, лежала с надеждой, что сын ещё одумается.
Софья Васильевна поднялась по ступеням молча.
В этот вечер никто в доме Неретиных уже не мог считать происходящее простой семейной ссорой.
Слишком многое было поставлено на кон.
И неделя, которую дал им Николай Тобольский своим обещанием приехать, стала теперь не отсрочкой, а последним сроком.
Михаил Петрович с утра был мрачен и сосредоточен.
После ночного возвращения от Кручинских он почти не спал. Внешне в доме всё шло своим чередом: подавали завтрак, приносили почту, слуги двигались по коридорам, доктор снова приезжал к Марии Григорьевне. Но за этой привычной стройностью Михаил Петрович чувствовал близкую опасность.
Он пришел к выводу, что Марии Григорьевне и Александру пора было покинуть дом Неретиных.
Михаил Петрович не любил жестокости.
Считал себя человеком справедливым, умеющим помогать без унижения. Но здесь лишний гуманизм мог обернуться бедой.
Михаил Петрович сначала не обвинял племянника.
Он видел в нём сына Ильи, молодого человека достойного, образованного, оказавшегося в тяжёлых обстоятельствах. Но чем дальше, тем труднее было сохранять прежнюю благосклонность. Александру дали всё, что могли: кров, связи, возможность войти в хорошие дома, подойти к выгодной партии. Ему указали дорогу к Ланским — и он почти демонстративно не пошёл по ней.
После первого визита к Елизавете Андреевне следовало закрепить успех. Бывать чаще. Оказывать внимание родителям. На балах танцевать с Лизонькой так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Вместо этого Александр исчезал, ссылался на усталость, на здоровье матери, на какие-то неопределённые дела.
А вчера и вовсе не поехал к Кручинским.
Михаил Петрович не верил, что причиной была одна только болезнь Марии Григорьевны. Да, ей было нехорошо. Но в доме имелись Груня, прислуга, да и сами хозяева отлучались лишь на несколько часов. Нет, Александр остался дома именно тогда, когда дома осталась Наталья.
Эта мысль была неприятна — и слишком убедительна.
«Нарочно, — подумал Михаил Петрович. — Он захотел остаться с ней».
Может быть, молодой человек и не произносил громких слов. Может быть, не обещал Наталье ничего прямо. Но он должен был понимать, что делает. Он видел её расположение. Не мог не видеть. И если после этого продолжал ост