Ее остановили у самых дверей на перрон два человека в штатном. Один — молодой, с аккуратным пробором, другой — постарше.
— Ваши документы, гражданка.
Мария, не теряя темпа, достала из внутреннего кармана кожанки паспорт и удостоверение.
— Мария Глухова, десятник треста «Ташкентстрой». Следую к месту работы. Вот билет.
Человек с пробором взял паспорт, полистал. Его товарищ изучал удостоверение.
— Вы в Москве не прописаны, — сказал старший, тыча пальцем в паспорт. — У вас прописка в Ташкенте.
— Ну и что? — Мария нахмурилась. — Я в командировке, вернее, в отпуске была. Имею право проезжать через Москву. Вот мой маршрут, все оформлено.
— Право на проживание в Москве не имеете, — пробормотал человек с пробором, уже глядя куда-то мимо нее. — Нарушение паспортного режима.
— Какое еще нарушение? — голос Марии зазвенел от возмущения. — Я не проживаю, я транзитом, у меня поезд через сорок минут, дайте мои документы.
Но документов ей не вернули. Старший сунул их в свой портфель.
— Проживаете без прописки, задерживаетесь.
— Вы с ума сошли? — крикнула Мария, и несколько прохожих обернулись. — Я советский специалист, позвоните в трест!
Ее уже взяли под руки. Она вырывалась, орала, тыча пальцем в висящее на стене расписание. Ее крики потонули в общем гуле вокзала. Ее потащили к служебному выходу, где в переулке ждала все та же темно-синяя машина.
Воронок
Внутри пахло страхом, потом, мочой и махоркой. Было темно, лишь слабый свет проникал через маленькую, забранную решеткой отдушину под самым потолком. Иван сел в углу, прислонившись спиной к холодному металлу. Рядом с ним всхлипывал, уткнувшись лицом в колени, Федор. Напротив, стиснув зубы, сидела Мария. Ее глаза в полумраке горели яростью. В углу металась пожилая женщина в платке, все повторяя нараспев, как заведенная:
— Я ж колхозница… я ж колхозница… Мне домой надо, у меня дети малые, мужа одного оставила. Я ж ничего не сделала, документ у меня справка. Я ж колхозница…
В машине было еще человек десять. Молодой парень в рваном пиджаке, старик с пустым, ничего не выражающим взглядом, женщина с воспаленными, пьяными глазами, двое каких-то темных личностей, которые сразу заняли место поближе к двери и молча курили, щурясь.
Машина дернулась и поехала. В темноте заскрежетали тормоза трамвая, пронесся гул большого города.
— Куда нас? — хрипло спросил Иван, обращаясь ко всем и ни к кому.
— В вытрезвитель, наверное, — пробормотал пьяный голос из угла. — Разберут, штрафанут…
— Не в вытрезвитель, — резко сказала Мария. — В вытрезвителе не отбирают документы и не суют в этакий фургон. Это что-то другое.
— А что? — дрогнувшим голосом спросил Федор, отрывая лицо от колен. — Куда же?
Мария помолчала: она слышала разговоры, слухи о чистках, о высылках из городов, но чтобы вот так, средь бела дня…
— Не знаю, — честно ответила она. — Но ничего хорошего.
— Я ж колхозница… — завела снова женщина в платке. — Меня на сходе выбрали… Мне домой…
Дверь снаружи кто-то громко стукнул кулаком.
— Тишина там!
Иван закрыл глаза, перед ним стояла Людка. Она уже, наверное, принарядилась, волнуется, смотрит на часы, потом начнет злиться. А потом, когда не дождется, побежит звонить на завод… И что ей скажут? Что его забрали? За что? Он представил ее испуганное лицо, Петьку, который будет спрашивать, где папа. В горле встал ком.
Федор думал о матери: она будет с ума сходить, побежит в милицию, а там ей скажут: «Без документов задержан. Бродяга». Она не переживет. Он сглотнул слезы, сжал кулаки. «Нельзя реветь. Ты почти взрослый».
Мария думала о стройке, о своем участке, о чертежах, которые ждут на столе, о подчиненных, которые будут недоумевать. «Подумают, сбежала», — с горечью подумала она. Ее карьера, ее независимость, все, что она выстрадала и завоевала, все это рушилось из-за какого-то идиотского столкновения с тупым бюрократом на вокзале.
Машина ехала долго, потом остановилась, послышались голоса, шаги, щелкнул замок, дверь распахнулась. Ослепительный свет фонаря ударил в лица.
— По одному,