Ан
Актуальные новости
**Одесская вечность Саввы**
На Втором еврейском кладбище, где старые акации роняли листву прямо на потрескавшийся гранит, пахло йодом и сырой землей. Хоронили старого художника Савву. Всю свою длинную, нищую жизнь он рисовал только одесские дворики — их выщербленные ступени, сохнущее на веревках белье, рыжих котов, дремлющих на солнцепеке, и тени от бельевых прищепок.
Он был беден, как церковная мышь: его каморка в дворике на Молдаванке вечно пахла скипидаром и пустым чайником. Но держался Савва так, словно в его жилах текла не жидкая одесская кровь, а чистое кастильское золото — горд был, как испанский гранд. Он мог отдать последние три рубля за редкий кадмий, но с королевским презрением отказывался писать портреты жены портового начальника за хорошие деньги.
После короткой, скомканной молитвы, когда родственники уже начали тихо переговариваться о поминках, вперед, раздвигая плечами молодых, шагнул его друг, старый биндюжник Мендель. Он снял кепку, вытер ею лицо, отчего седая щетина на щеках встала дыбом, и хрипло откашлялся.
— Ну что, — начал Мендель, и его голос, привыкший перекрикивать грохот портовых лебедок, дрогнул. — Конечно, Савва был странный человек. Я вам таки скажу за него пару слов, пока вы не начали делить его наследство.
Он обвел тяжелым взглядом кучку людей.
— Когда у него в кармане заводилась копейка, он покупал льняное масло и белила, а не докторскую колбасу. Мы, бывало, сидим во дворике, режем на газете сало, а он макает сухую корку в стакан с портвейном только для вида. Когда мы пили вино, он смотрел не на наших девочек с Ланжерона, а на то, как солнце играет в бокале. «Смотри, Мендель, — говорил он, — это же рубиновый свет, это же Тициан!» Какой, к черту, Тициан, если там кислый «Алиготе» из-под Привоза! Он никогда не умел делать гешефт. За свою лучшую картину, ту, где дворик после дождя, он взял с мецената двадцать рублей, потому что «не хотел продавать воздух».
Мендель снова напялил кепку на макушку и засунул руки глубоко в карманы старого пальто.
— Но я вам таки скажу одну весЧь! Мы все когда-нибудь умрём. И я, и вы, и даже этот поц, что не пришел попрощаться, потому что у него сегодня преферанс. Наши деньги съедят внуки, инфляция или зубной врач. Мебель рассыплется, а наши надгробия покроются мхом.
Он ткнул узловатым пальцем в сторону закрытого гроба.
— А Савины дворики останутся! Они уже остались. Вы думаете, он рисовал стены? Он рисовал то, что между стен. Он рисовал, как тетя Песя кричит с третьего этажа на тетю Басю с первого. Он рисовал запах жареных бычков, который поднимается к вечеру из всех окон. Он поймал этот одесский свет — тяжелый, густой, как мед, который ложится на облупившуюся синьку перил.
Голос Менделя вдруг сел, стал тихим и совсем не биндюжным:
— И через сто лет какой-нибудь поц, — он выделил это слово с нежностью, — посмотрит на его картину в каком-нибудь музее, вздохнет и скажет: «Боже, как же вкусно пахло в этой Одессе! Как же они там тогда жили…»
Мендель помолчал, глядя на свежую глину.
— Спи спокойно, Савва! Ты нарисовал нам вечность. А вечность, в отличие от нас с тобой, за аренду не платит.
Он развернулся, грузно переступил через венки и, не дожидаясь остальных, пошел к выходу с кладбища, тяжело шаркая ботинками по осенней грязи. За его спиной остался только старый холмик, дешевый деревянный крест и запах мокрой листвы, точь-в-точь как на картинах того, кто умел продавать воздух за бесценок.Если у вас установлено приложение,
вы можете сразу перейти в канал