ИРА БУГРЫШЕVА: Все есть любовь
ВИЛЕН, БАКИНСКИЙ АРМЯНИН
Ехать было девять минут. Часы показывали почти семь вечера. И вот это почти – все портило.
Подсветку включают в семь – и Ставрополь превращается в город-праздник. В город, что встречает гостей. В город, что гордится собой, надев самый праздничный пиджак.
Мы ехали через центр в непраздничных сумерках.
- У нас город пенсионерский, - поделился водитель. – Молодежи много, но настроение сами видите какое. Скука! Но мы привыкли. Для нас эта скука и есть счастье. Никто никуда не спешит. Все успеем.
- Кто вам придумал имя? – спросила я, глядя в приложение такси.
- Ну, кто? – хмыкнул водитель. - Учительница. Сестра училась тогда в школе. Сказала в классе, что у нее брат родился. Ну учительница и говорит: «Назовите Виленом. Красивое имя!» Ну и назвали. Владимир Ильич Ленин. Нормально.
- И как вам? Носить имя Ленина?
- Да нормально. Я привык. Встречусь с Владленом – руку жму. Привет, мол, тезка. Я Ленин. И ты Ленин. Раньше много кого так называли. Ленин – он же не злодей какой. Если б он все осуществил, что задумал – все было бы нормально. К тому же Ленин – он точно не Сталин. Да и Вилен, согласитесь, нормально звучит. Это ж Вилен, а не Лентрош!
- Лентрош? – удивилась я.
- Ну да. Ленин – Троцкий – Шаумян.
- Смешно. Как Даздраперма, Да Здравствует Первое мая, только Лентрош!
- Не слышали? У армян Лентрош - популярное имя было!
- Так вы армянин? – я перешла на армянский. - Инчпесе ко танкагин арохчуцюне?
- Ой, да оставьте. Вы со мной говорите, будто из прошлого века. Как если бы Лермонтов пошел сейчас в «Пятерочку» и достал бы на кассе из карманов своего сюртука - или что там у него? - колу и коньяк. И вот Лермонтов, дворянин из позапрошлого века, говорит с кассиршей, а кассирша смотрит на него, ничего не понимает, а за поэтом уже очередь, и тоже все немного ошалели. А Лермонтов настаивает: «Извольте, мол, вручить мне виски – с поручиком отведаем и зададим вечером жару с твистом и преферансом. И еще оформите мне этот ваш прохладительный оранжат, или как вы изволите его называть. Оплачу облигацией»…
Водитель был готов продолжать монолог Лермонтова. Но я его прервала.
- Барев, - поправилась я, ошалев от картинки на кассе в «Пятерочке» - барев дзес, Вилен. – И уточнила, - так нормально?
Мы как раз проезжали мимо памятника Лермонтову. Лермонтов спешил, полы пальто развевались, «Пятерочка» была как раз неподалеку.
- Не, фигня, - остановил меня Вилен. И объяснил, - да я ж бакинский армянин. Советский. У нас такой дворовый армяно-азербайджанский диалект, что вам и не снилось. И не пытайтесь. У меня советский армянский.
Ехать было девять минут. И мы уже почти приехали.
Я держала в руках телефон.
Ахнула, глядя на экран.
Выдохнула с ужасом:
- У одноклассника сын погиб.
На экране был молодой – двадцать с небольшим – парень в камуфляже, отчаянно похожий на парня из моего детства. Их можно было бы спутать.
- Горе, - выдохнул вместе со мной водитель. – Горькое горе. Ужасное горе. Погибают сыны России. Это что-то невозможное.
У меня потекли слезы. И у бакинского армянина из Ставрополя, кажется, тоже.
Машина остановилась во дворе нашего дома. С изнанки – там, где нет витрин, что смотрят на улицу, и примет времени – доставщиков, самокатчиком. Мы стояли во дворе, водитель не торопил меня. Мы будто были сейчас в том советском прошлом, где каждый другому друг, товарищ и брат.
Вилен оглянулся:
- Невозможное горе. Невозможное.
- С карточки спишутся деньги сейчас, - сказала я, вытирая слезы и открывая дверь такси.
- Да я про это даже не думаю, - сказал Вилен. – Что такое деньги, когда Россия теряет своих сыновей? Как теперь родителям?
Я поставила в приложении «пять звездочек».
«Что вам особенно понравилось?» – спросило приложение. Если у вас установлено приложение,
вы можете сразу перейти в канал