е позвонила Наташа.
— Ты что творишь, дура? — заорала она в трубку. — Ты че ему на работу позорище шлёшь? Мне его коллеги звонят, спрашивают, правда ли мы детей без штанов оставили!
— А ты откуда знаешь про письма? — спросила я. — Он тебе показал?
— Мне Надька с его работы скинула фото! Ты че, сумасшедшая?
— Я нормальная. Я просто благодарю официально. А ты мне в директ писала, что я жирую на ваши деньги. Вот я и решила, что вам приятно будет знать, на что они идут. На макароны.
Я сбросила. И сразу отправила ей скриншот её же сообщения про «жируешь» и фото конверта с её фамилией на почтовом извещении — я специально попросила на почте квиток, там адрес получателя был виден.
Ответ пришёл через минуту. Там был мат и угрозы. Я не читала. Я пошла гладить школьную форму.
Он приехал в субботу утром. Я как раз собиралась вести детей в парк. Открыла дверь, а он стоит. Весь такой нервный, под глазами синее, небритый. Новую куртку я сразу заметила. Дорогая, пухлая.
— Зайди, — сказала я. — Только разуйся.
Он зашёл, встал в прихожей. Дети выбежали, повисли на нём. Он их погладил как-то механически, глазами сверлил меня.
— Идите играть, — сказала я детям. Они убежали.
— Чего ты добиваешься? — спросил он тихо. Уже без крика.
— Ничего. Я же написала — я благодарю.
— Хватит, — он выдохнул. — У меня на работе проблемы. Натаха скандалит каждый день. Говорит, что я тебе тайно деньги ношу, а я ей клянусь, что нет. Она не верит. Ты специально, да?
Я сняла с вешалки его старую куртку, которую он забыл год назад. Протянула ему.
— Саш, ты мне платишь две тысячи. Официально. У тебя зарплата по документам семнадцать тысяч. Я тебя не просила больше, я не подавала в суд. Я просто говорю спасибо.
— Хорошо, — он схватил меня за руку. Я посмотрела на его пальцы. Он отдёрнул. — Хорошо. Давай мировую. Я буду платить десять. Только прекрати эти письма.
Я засмеялась. Честно, не сдержалась.
— Саш, ты сейчас серьёзно? Ты пришёл угрожать или договариваться? Потому что угрозы я от Наташи каждый день читаю. А десять — это всё равно мало. У тебя машина новая, у тебя куртка вон. А у дочери кроссовки развалились.
— Пятнадцать, — сказал он сквозь зубы. — Больше не могу. Она узнает — убьёт.
— Двадцать, — я сложила руки на груди. — И мировое соглашение у нотариуса, чтобы ты не передумал. И тогда я прекращаю.
Он долго молчал. Потом кивнул.
— Двадцать. Но чтобы ни одного письма больше.
— Договорились.
Мы стояли в прихожей. Дети возились в комнате. Я смотрела на него и думала: вот ведь как просто. Не надо было судиться, не надо было орать. Надо было просто ударить по самому больному — по его картинке успешного парня в глазах коллег. И по её ревности.
Он ушёл. Я закрыла дверь и пошла собирать детей. В парке мы ели мороженое. Я купила всем по два шарика, себе тоже. Двести рублей, но сейчас можно.
В понедельник я села писать последнее письмо. Сдержала слово. Написала коротко: «Саша, спасибо за конструктивный диалог. Дети рады, что папа участвует. Ждём в гости». Конверт, адрес, уведомление. Пусть знают, что мы договорились. Пусть Наташа теперь грызёт его вопросом, что это за «диалог» и почему я вдруг перестала жаловаться.
К вечеру пришло уведомление о вручении. Я положила квиток в коробку с документами.
Двадцать тысяч начали приходить десятого числа каждого месяца. Сашка ни разу не просрочил.
А я теперь иногда, когда вижу в магазине макароны, улыбаюсь. Просто так.Если у вас установлено приложение,
вы можете сразу перейти в канал