Пи
Продолжение|Рассказы и истории
***
Игорь открыл сразу. Обнял крепко, по-братски, обдав запахом хорошего парфюма.
— Проходи. Я там чайник поставил.
В квартире пахло нежилым. Спёртым воздухом, пылью и ещё чем-то чужим. Четыре месяца постояла пустая — и всё, кончился дом, осталось «помещение». Вера прошла на кухню, машинально села на мамин табурет с продавленной мягкой сидушкой.
— Выглядишь уставшей, — Игорь налил кипяток в чашки. — Отдыхала вообще после всего этого?
— Да когда отдыхать-то. На работе завал, Катька с мужем опять с деньгами бьются... — Вера махнула рукой. — Ладно. Что за срочность?
Игорь сел напротив. Подвинул к себе кожаную папку.
— Вер, я тут с юристом консультировался. По наследству.
— С каким юристом? Зачем? Полгода пройдёт, пойдём к нотариусу, вступим пополам, как договаривались.
— В том и дело, Вер. Там нюансы есть.
Он достал из папки бумагу. Копию. Вера скользнула взглядом и сразу зацепилась за мамин почерк. Этот наклон влево, дурацкая завитушка у буквы «В».
— Это что?
— Завещание, — Игорь смотрел не на неё, а куда-то на солонку. — Мама оставила завещание.
На кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит холодильник. Четыре года Вера просила брата починить дверцу, чтобы не дребезжала. «В следующий приезд железобетонно сделаю, Верунь», — обещал он.
— Какое ещё завещание? — Вера взяла листок. Буквы плыли, но жирный рубленый текст посередине она выхватила мгновенно: «...завещаю квартиру по адресу... моему сыну Корнееву Игорю Владимировичу...»
Она тупо уставилась на брата.
— Это как вообще?
— Ну вот так. Мама так распорядилась.
— Игорь, она четыре года лежала! У неё после инсульта половина слов выпадала, она меня с тетей Зиной путала! Какое завещание?!
— Дата, Вер. Посмотри на дату. Две тысячи девятнадцатый год. За полгода до инсульта. Она была в полном уме.
Вера посмотрела. Действительно. Май девятнадцатого.
— Я ничего не понимаю.
— Я тоже сначала удивился, — голос у Игоря был ровный, спокойный, как у диктора новостей. — Но потом вспомнил одну вещь.
Он встал, открыл кран, сполоснул ложку.
— Помнишь, когда отец болел? Девятый год. Ему операция нужна была в Германии. Мы тогда деньги собирали.
— При чём тут отец? Десять лет прошло!
— При том. Я тогда продал свою долю в этой самой квартире. Родителям продал, чтобы отцу на лечение добавить. Восемьсот тысяч. Тогда это была цена хорошей машины.
— Так отец всё равно умер через месяц!
— Умер. Но мы пытались. А ты, — он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза, — тогда сказала, что денег у тебя нет.
— У меня и не было! Я только в ипотеку влезла, мы макароны пустые ели!
— Я тебя не виню, Вер. Просто констатирую факт. Я долю продал. Деньги отдал. Мама это помнила.
Вера почувствовала, как немеют пальцы. Она вцепилась обеими руками в край столешницы.
— То есть... ты хочешь сказать, что мама отписала тебе всю квартиру за те восемьсот тысяч?
— Не за деньги. За то, что я как сын сделал всё, что мог, когда прижало.
— А я, значит, не делала?! — голос сорвался на визг, горло стянуло спазмом. — Четыре года, Игорь! Тысяча четыреста дней! Я памперсы из-под неё тягала! Я пролежни мазями мазала, пока меня саму не тошнило от этого запаха! Я с работы уволилась, потому что она орала дурниной, если чужой человек подходил!
Игорь достал из кармана бумажную салфетку, положил на стол перед ней.
— Верунь. Я всё это понимаю. И я тебе благодарен по гроб жизни. Честно. Но, — он тяжело вздохнул, — уход за больной матерью — это одно. А квартира — это недвижимость. Серьёзный актив.
— Что?
— Ты за ней ходила, ты молодец. Но ты и жила в двух остановках отсюда. А я из Самары мотался. Думаешь, легко всё бросить, бизнес оставить и лететь по первому звонку?
— Ты приезжал раз в два месяца! — Вера ударила ладонью по столу. — Раз в два месяца на выходные! Торт привозил и апельсины!
— Я ещё и деньги переводил, если ты забыла.
— Пятнадцать тысяч! На лекарства и пелёнки уходило двадцать!
— Ты просила — я давал. Не надо ссориться, Вер. Есть закон, есть мамина воля. Значит, у неё были причины.