Пи
Продолжение|Рассказы и истории
- Мне бы… мне бы найти одного человека. Мне сказали, вы всех тут знаете. Виктора-столяра. Жив ли он?
А у меня как услышала это имя, так все внутри и оборвалось. Словно ниточка, что двадцать лет натянута была, лопнула.
Ох, батюшки... Ирина. Та самая девчушка, которую мать ее, Ольга, почти двадцать лет назад увезла отсюда, как узелок с бельем. Смотрю на нее — и вижу Ольгу в молодости: те же глаза-смородинки, тот же изгиб бровей.
Помню я их семью, как же не помнить. Виктор - мужик крепкий, надежный. Что он только не мастерил: и наличники резные, что кружево, и мебель крепкую, на века, и игрушки детишкам - птичек, лошадок, зайцев. Руки у него были золотые, а душа - тихая, как лесное озеро.
А жена его, Ольга, была другой. Порхала как бабочка по деревне, всё ей не так было. Изба тесная, работа на почте скучная. Мечтала она о жизни другой. Смотрела на Заречье наше, как на клетку, а на Виктора своего - как на сторожа. Он ее любил молча, крепко, как умел. Все для нее старался, дом отстроил - полную чашу. Да только не в чаше той ей счастье виделось.
И однажды утром рейсовый ПАЗик, что в райцентр ходит, увёз её вместе с маленькой Иринкой. Виктор тогда с пилорамы вернулся, а в доме - тишина, холод и записка на столе. Короткая, злая. Он не плакал, нет. Просто сел на крыльцо, достал дощечку липовую и ножичек свой. И до самой ночи вырезал маленькую птичку. Будто всю свою боль, всю немоту свою в это дерево вкладывал.
Потом уж до нас слухи долетали. Что Ольга всем в городе рассказывала, будто муж у нее - горький пьяница, изверг, от которого она с ребенком на руках еле сбежала, спасаясь. Оправдывала себя, значит. А Виктор… Он ведь и писать-то толком не умел, в школе всего три класса закончил. Но садился, выводил корявые буквы на тетрадном листке, складывал в конверт. Игрушку очередную завернет в тряпицу и передает с кем-нибудь, кто в город едет. «Для Иринки, - скажет глухо, - гостинец». Да только знали мы все, что не доходили эти гостинцы. В Ольгиных руках, как в болоте, все тонуло.
И вот теперь Иринка эта сидит передо мной. Взрослая, красивая, а в глазах - горе горькое. Разговорились мы потихоньку. Я ей чаю подливаю, а она рассказывает, как жила все эти годы, веря, что отец - чужой, плохой человек, что бросил их и забыл.
- А недавно, - говорит она, - мы с мамой дачу разбирали, на чердаке порядок наводили. И нашла я шкатулку. Старую, деревянную, а на крышке птичка вырезана…
Она замолчала, комкая в руках платочек. Я молчала тоже.
- А в ней, Валентина Семёновна… в ней всё. Письма его. Каждое на мой день рождения. Такие… такие простые слова, он пишет, что скучает, что любит, что ждет. И игрушки эти… птички, лошадки… Все там. Мама их прятала все эти годы. Понимаете… Она… она у меня жизнь украла. И у него тоже.
Сидела она, плечи дрожат.
- Я боюсь, - шепчет Ирина. - Я так боюсь к нему идти. Мама говорила, он спился, опустился… Что я там увижу?
- А ты сходи, дочка, - говорю ей мягко. - Сердце тебе правду подскажет, а не чужие слова. Мастерская его там же, за домом, у старой яблони. Услышишь, как рубанок шуршит, - значит, дома он.
Она встала, кивнула мне и пошла. А я смотрела ей вслед и молилась про себя, чтобы хватило у них обоих мудрости не бередить старые раны, а просто… просто узнать друг друга заново.
Что там у них было, я не видела. Да и не нужно мне было видеть. Это их таинство, их встреча через целую жизнь вранья. Позже Ирина сама зашла, уже другая совсем. Спокойная, будто буря в душе улеглась.
Рассказала, как подошла к мастерской. Дверь была приоткрыта, а оттуда пахло так хорошо - сосновой стружкой и чем-то еще… вечностью, что ли.
Виктор сидел на низкой скамейке, спиной к двери, седой, плечистый и заканчивал работу. В его больших ладонях почти готовая птичка казалась живой. Для соседского мальчонки, как потом оказалось. Он отложил нож, провел по ней пальцем, проверяя гладкость, и тут, видно, почувствовал что-то.