Пи
Продолжение|Рассказы и истории
Они прошли на кухню. На плите стоял чайник со сломанным носиком – мать Олега упорно не меняла его с девяносто четвёртого, говорила, «воду льёт – и ладно». На столе – вафли «Артек», две чашки, вазочка с клубничным вареньем.
– Садись, Мариш. Света, и вы садитесь.
Лидия разлила чай. Варенье не предлагала – знала, что Марина не любит клубничное. Из шкафчика достала баночку с малиновым, своей, дачной.
– Лидия Петровна, – начала Света, – мы хотим с вами поговорить про завещание.
– Да. Я поняла, что день настал.
Она сказала это так просто, как «да, я поняла, что пора чайник всё-таки менять».
– Вы знали.
– Я, Света, его мать. Я его видела с пелёнок. Я знаю, когда он врёт. Он привозил эту женщину ко мне в августе. Сказал – «партнёр по бизнесу, надо обсудить». Я им чай наливала и смотрела, как она на него смотрит. Партнёры так не смотрят.
– Лидия Петровна, – сказала Марина, – я не буду оформлять договор дарения.
Лидия подняла брови.
– Почему.
– Потому что это ваша квартира. И по завещанию она – Даше. Я не буду у внучки забирать её будущее. И у вас не буду ничего отбирать при жизни.
– Маришенька. Ты где будешь жить.
– Сниму. Найду. Я работаю, Лидия Петровна. Я не пропаду.
Лидия молчала долго. Потом встала, подошла к серванту – старому, полированному, с зеркальной задней стенкой, где стояли её хрустальные рюмочки и фарфоровая балеринка без одной руки. Открыла нижний ящик. Достала ещё одну папку, тоньше первой.
– Вот.
Положила на стол.
– Что это.
– Это, Мариш, дарственная на мою двушку. На тебя. Уже оформленная. Подписанная. Две недели назад. Нотариус – мой, проверенный, Алла Сергеевна, с Волжского бульвара, она меня сорок лет знает.
Марина смотрела на неё и ничего не говорила.
– Я, – продолжала Лидия, – перееду к сестре в Рязань. Мы с Зиной давно собирались жить вместе. Ей восемьдесят, мне семьдесят два, вдвоём веселее. Дом у неё свой, сад, всё. Я хотела ещё год потянуть, но раз всё так – , сейчас. Оформим продажу или обмен, я там себе комнатку выкуплю, а эта квартира твоя.
– Лидия Петровна.
– Не «Лидия Петровна». Мама. Я тебя двадцать три года так называла про себя. Пусть будет вслух.
Марина встала, обошла стол, наклонилась и обняла её. Лидия была маленькая, как подросток. Пахла геранью с подоконника и стиральным порошком «Лотос».
– Я не могу у вас квартиру взять.
– Можешь. Я хозяйка, я дарю. Не хочешь – выкупишь у меня по символической цене, рубль. Но взять надо. Слышишь меня.
– Слышу.
– И ещё. Мариш. Я тебя не обижу. Я это тебе обещала, когда Даша родилась. Помнишь.
Марина помнила. Роддом на Тимура Фрунзе, палата на четверых, Лидия пришла с букетом мимозы в марте, присела на край кровати и сказала: «Я тебя не обижу, Мариш. Никогда». Марина тогда подумала, что это вежливость. Свекровины слова, полагается говорить.
Двадцать один год она оказалась неправа.
Они сидели ещё долго. Света в какой-то момент вышла в коридор позвонить – по работе, извинилась. Лидия и Марина остались одни.
– Мам, – попробовала Марина на язык. Слово пошло тяжело, но пошло.
– Что, дочь.
– А с ним что будет.
Лидия помолчала.
– С моим сыном, – сказала она, – будет то, что он сам себе устроил. Я его не брошу, я его мать. Но и помогать ему обманывать тебя я не буду. Он умный мальчик, Мариш. Умный и трусливый. Это самое плохое сочетание. Он всю жизнь боялся проиграть и поэтому всегда играл чужими фишками.
– А он знает, что вы переоформили.
– Нет. Узнает после. Я ему скажу. Сама. Мне ни перед кем не отчитываться, квартира была моя, я могу дарить кому хочу. Он, конечно, будет ругаться. Ну и пусть. Я мать. Перетерпит.
Марина кивнула.
– И вот ещё что, Мариш. Ты с ним не воюй. Не надо. Ты встань и уйди красиво. Он сам себе всё устроит, ты не поверишь, как скоро. У таких, как он, всегда всё рассыпается. Им нужно, чтобы рядом кто-то был, кто любит. А кто любит за деньги, тот и уйдёт с деньгами.
– Вы про Веронику.
– Я про всех веронік сразу.