Пи
Продолжение|Рассказы и истории
Она бросила планшет на диван. Экран погас, но цифры, казалось, все еще висели в воздухе, неоновыми знаками крича о пропасти между ними.
— Моя карьера — это не просто деньги, — сказала она тихо, но так весомо, что Глеб замер. — Это моя личность. Это то, кто я есть. Я созидаю. Я управляю процессами. Я решаю проблемы. А ты предлагаешь мне стать прислугой для мужчины, который даже не может обеспечить себя носками без моей помощи? Ты же ни разу в жизни сам себе одежду не купил, Глеб. Все эти твои рубашки, в которых ты ходишь на работу, все твои джинсы, даже трусы — все куплено мной. Я знаю твои размеры лучше тебя самого. Ты — большой ребенок, которого я одела, обула, посадила в дорогую машину и пустила в песочницу играть в начальника. И теперь этот ребенок топнул ножкой и решил, что мама ему больше не нужна, нужна служанка.
Глеб тяжело дышал. Его аргументы про «духовность» и «семейный очаг» рассыпались в пыль при столкновении с железобетонной реальностью банковских выписок. Он чувствовал себя голым, раздетым догола посреди этой роскошной комнаты. Все, что было на нем и вокруг него, принадлежало ей. Даже воздух, кондиционированный дорогой сплит-системой, казался собственностью Виктории.
— Ты чудовище, — выдохнул он. — Ты просто калькулятор с сиськами. Тебе нельзя иметь семью. Тебе вообще нельзя быть с людьми.
— Возможно, — холодно согласилась Виктория, скрестив руки на груди. — Но это «чудовище» оплачивает твою красивую жизнь. И раз уж мы заговорили о «нормальной семье», давай обсудим твой вклад. Не финансовый. А тот самый, мужской, о котором ты так любишь рассуждать. Когда ты последний раз забил гвоздь? Ах да, у нас же стены под покраску, нельзя портить. Когда ты последний раз починил кран? Никогда, мы вызываем сантехника. Ты даже лампочку поменять не можешь, потому что у нас встроенные светильники. Твоя роль в этом доме — декоративная. Ты — дорогой аксессуар, который вдруг начал говорить и требовать внимания. И знаешь, что делают с аксессуарами, которые вышли из моды или начали раздражать?
Она не договорила, оставив вопрос висеть в воздухе. Глеб понял ответ без слов. В ее взгляде читалось одно: списание. Как устаревшее оборудование. Как неликвидный актив.
— Я не аксессуар! Я живой человек! — Глеб попытался подойти ближе, нависнуть над ней, использовать свое физическое превосходство, но Виктория даже не шелохнулась. Она смотрела на него снизу вверх с таким спокойствием, что ему стало страшно. — Ты не смеешь так со мной разговаривать! Я твой муж!
— Муж? — она иронично приподняла бровь. — Муж — это партнер. Это плечо. Это опора. А ты — иждивенец с амбициями патриарха. И этот цирк мне надоел. Ты хотел разговора? Ты его получил. Теперь слушай итог. Ты никуда не переедешь. Я ниоткуда не уволюсь. Но правила изменятся. Прямо сейчас.
— Ты чудовище... — прошептал Глеб, отступая от стола, словно мраморная столешница вдруг раскалилась докрасна. Его лицо, до этого багровое от гнева, теперь приобрело сероватый, землистый оттенок. — Ты не женщина. Ты — мутант. В тебе не осталось ничего живого. Только цифры, графики и этот твой чертов снобизм. Где та Вика, на которой я женился? Где та девчонка, которая радовалась букету ромашек и смеялась над моими шутками? Ты убила её. Ты задушила её своими амбициями.
Виктория медленно обошла кухонный остров, цокая каблуками домашних туфель по керамограниту. В абсолютной тишине квартиры этот звук напоминал отсчет таймера перед взрывом. Она остановилась у панорамного окна, за которым расстилалась ночная Москва — море огней, холодных и равнодушных, таких же, как её взгляд сейчас.
— Той Вики больше нет, Глеб, — спокойно ответила она, не оборачиваясь. — Она выросла. А ты — нет. Ты так и остался студентом-романтиком, который считает, что рай в шалаше — это мило. Только ты забыл, что в шалаше дует, нет горячей воды и туалет на улице. Ты влюбился в девочку, которая смотрела тебе в рот, потому что тогда ты казался ей взрослым и умным. Но прошло десять лет. Я пошла вперед, я развивалась, я училась, я пахала по