Пи
Продолжение|Рассказы и истории
требовать, чтобы я спустилась на твой уровень? Чтобы я бросила реальное управление, реальную власть, реальные деньги ради того, чтобы варить тебе борщ, пока ты играешь в начальника?
Глеб поднял на неё глаза. В них больше не было страха. В них была чистая, незамутненная ненависть. Ненависть слабого к сильному. Ненависть паразита к организму, который вдруг решил избавиться от него.
— Да пошла ты со своими деньгами и властью! — заорал он, брызгая слюной. — Ты пустая! Ты пустая банка, Вика! В тебе нет ничего женского! Ты думаешь, ты крутая? Ты просто мужик с сиськами! У тебя нет души! Ты сухая, черствая стерва! Где твои дети? Где? Нам по тридцать пять! У всех уже по двое детей, а у нас что? Идеальный ремонт и твои квартальные отчеты? Ты не можешь родить, или не хочешь? Или ты просто боишься, что ребенок испортит твою фигуру и отвлечет от твоих драгоценных совещаний? Ты бракованная, Вика! Ты дефектная женщина!
Он бил по самому больному, как ему казалось. Он бил наотмашь, пытаясь причинить максимальную боль, растоптать, уничтожить её ледяное спокойствие. Он ждал слез. Ждал истерики. Ждал, что она сейчас закроет лицо руками и признает, что она несчастна.
Но Виктория даже не моргнула. Она смотрела на него с выражением брезгливого любопытства, как смотрят на пьяного, который мочится на клумбу в центре города.
— Дети? — переспросила она ледяным тоном. — Ты сейчас серьезно решил зайти с козырей про материнский инстинкт? Глеб, ты сам-то себя слышишь? Ты, который не может оплатить замену масла в машине, хочешь детей? Ты хочешь размножиться? Чтобы что? Чтобы плодить нищету и комплексы?
— Мы бы справились! — кричал Глеб, чувствуя, что теряет последние позиции. — Люди живут на тридцать тысяч и растят счастливых детей! А ты эгоистка! Ты любишь только себя и свое отражение в витринах!
— Я люблю свою жизнь, Глеб, — жестко оборвала его Виктория. — И я люблю свое дело. Моя компания, мой департамент, мои проекты — это мои дети. Я вкладываю в них силы, душу, время, и я вижу результат. Они растут, они приносят пользу, они делают меня сильнее. А ты предлагаешь мне родить ребенка, чтобы запереть меня дома? Ты не хочешь детей, Глеб. Ты хочешь инструмент контроля. Ты хочешь, чтобы я стала зависимой. Чтобы я сидела в декрете, толстая, уставшая, с немытой головой, и просила у тебя денег на памперсы. Вот твоя мечта. Ты хочешь видеть меня слабой, чтобы на моем фоне чувствовать себя сильным.
Она подошла к нему вплотную. Запах её дорогих духов, смешанный с холодом, исходящим от неё, ударил ему в нос.
— Ты никогда не получишь этого, — сказала она тихо, глядя ему прямо в зрачки. — Я никогда не стану той «клушей», о которой ты мечтаешь. Я никогда не буду зависеть от тебя. И знаешь почему? Потому что ты ненадежен. Ты — шаткая конструкция. Ты рухнешь при первом же ветре. Ты не мужчина, Глеб. Ты — имитация. Ты носишь брюки, но у тебя нет стержня. Ты требуешь уважения, но ничего не сделал, чтобы его заслужить. Ты пустой. Внутри тебя только обида и зависть.
— Заткнись! — Глеб замахнулся.
Его рука взлетела вверх в порыве бессильной ярости. Это был жест отчаяния, последний аргумент проигравшего. Но Виктория даже не отшатнулась. Она лишь слегка приподняла подбородок, подставляя лицо, и в её глазах было столько презрения, что рука Глеба замерла в воздухе. Он понял, что если ударит — это будет конец не просто брака. Это будет конец его личности. Она уничтожит его. Она засудит его, она растопчет его, она сотрет его в порошок, не вставая с кресла генерального директора.
Он бессильно опустил руку.
— Ты даже ударить не можешь, — констатировала Виктория с усмешкой. — Потому что боишься последствий. Потому что знаешь: я отвечу. И мой ответ будет стоить тебе всего. Ты трус, Глеб. Обычный, заурядный трус.
Она отошла от него и вернулась к столу, где лежал её планшет.