Река времени - 28 На рассвете Никита вышел из дома на крыльцо, вдыхая прохладный утренний воздух. После очередной бессонной ночи ему нужно было успокоиться, проветриться, освежить разгорячённую голову. Всю округу объездил Никита, всех опросил, кто мог хоть что-то видеть или знать, но никто ничего не мог сказать ему об Арине. Только Ермолай не прятал ехидной улыбки, да дядя бросал в его сторону насмешливые взгляды. Но с ними разговаривать было без толку, что один, что другой словно в рот воды набрали и на все расспросы равнодушно пожимали плечами.
Никита спустился по ступеням и направился к реке, но не успел пройти и половины пути, как его внимание привлекла подвода, выезжавшая со двора, где размещались хозяйственные и людские постройки. Телега была нагружена нехитрым скарбом, сверху которого сидели три женщины. Две из них громко рыдали, третья, бледная и молчаливая, испуганно прижимала к груди узел и смотрела на кузнеца Андрея, который шёл рядом и от волнения мог выговорить только одно:
– Матрёна, Матрёнушка моя...
Ещё трое мужиков, понуро опустив головы, плелись за телегой.
Никита сразу узнал их всех: вдовца Никифора, молодого ложкаря Илюху и брата его Демида, Матрёну, невесту кузнеца. И этих двух дур, Лушку и Стешку, которых Ермолай недавно выпорол за опрокинутый на француза чан.
– А ну-ка, стой! – крикнул Никита, бросаясь наперерез.
Салтыковский возница Антип, пожилой мужик с широким, как лопата лицом, натянул вожжи и стащил с головы шапку. Остальные мужики сделали то же самое и поклонились. Лошадь остановилась, фыркая. Никита подошёл к телеге и посмотрел на женщин. Лушка и Стешка, увидев его, заголосили ещё громче.
– Барин! Барин, заступись! – закричала Лушка, протягивая к нему руки. – Ой-ой, пропадём мы там! Ой, сгинем!
– Не на радость, на погибель мы на свет народились, – запричитала и Стешка, спрыгивая с телеги и бросаясь Никите в ноги. – Ой, барин молодой… Да нечто мы худо работали? Нечто непокорными были? Бей нас, колоти, только не отдавай извергине проклятой…
– Замолчь ты, дура! – прикрикнул на Стешку Антип, замахиваясь на него кнутом. – Не твоего ума дело! Али ты барина учить надумала?
Но кузнец тоже бухнулся перед Никитой на колени, подняв облако пыли:
– Батюшка, Никита Лексеич, помилосердствуй! Никто как ты! Заставь за себя Бога молить!!!
– Да встань ты, Андрей! – рассердился Никита. – Что за вой вы тут подняли? Объясните толком!
– Продали нас Салтыковой Дарье Николаевне! – всхлипнула Матрёна.
– Кто продал? – похолодел Никита, хотя уже знал ответ. – Кто посмел?
Возница помял в руках шапку и поклонился.
– Так ить… барин Пётр Григорьевич, ваше сиятельство. Барыня с вечера приказ дала поутряни привезти купленных к ней в имение. Дарья Николаевна ждет. Вот и бумаги сопроводительные у меня есть.
Он полез за пазуху и достал свёрнутую бумагу. Никита выхватил её, сломал печать – Антип только охнуть успел, – развернул, пробежал глазами. Всё было написано чёрным по белому: имена крепостных, их приметы и навыки, а также уплаченные суммы. Подпись дяди, печать. Всё честь по чести.
Никита сжал бумагу в кулаке, а потом сунул её во внутренний карман сюртука. Ярость поднялась в нём горячей волной, заливая лицо, сжимая горло. Это были его люди, его крепостные: Матрёну он помнил ещё голоногой девчонкой, Лушка и Стешка, глупые и неуклюжие, но добрые и работящие, всегда улыбались ему, когда он проходил через двор, мужики, смирные и покорные, и не помышляли промышлять воровством или пьянствовать. Все они были частью его имения, его жизни, но дядя продал их, даже не спросив и не предупредив об этом. Как будто их и не было. Как будто он, граф Никита Алексеевич Разумовский, был в своём же имении пустым местом.
– Разворачивай, – сказал Никита тихо, но в его голосе послышалось что-то такое, что заставило Антипа скривиться.
– Ваше сиятельство, – забормотал он, – так ведь бумаги-то подписаны. Барин Пётр Григорьевич… продали. Что ж я барыне скажу?
– Я сказал: «Разворачивай», – повысил голос Никита и сам перехватил вожжи, потянув за них. – Н