ляя ему передвигаться только прыжками или крошечным шагом.
Он сел рядом с ней на солому, поджав под себя ноги, и замолчал.
– Кто меня сюда привёз, Дюша? – спросила его Арина, пытаясь придать голову мягкость. – Где мы? Кто тебя заковал в цепи?
– У-у-у… – завыл он и положил ладонь ей на голову.
– Дюша…
– У-у-у… – тихо повторил он.
Его рука осталась лежать на её волосах, тяжёлая и липкая. Арина чувствовала, как от него исходит тепло, влажное и зловонное. Ей было холодно и тошно. Она закрыла глаза, но темнота не стала легче. Она была везде, внутри и снаружи. И в этой темноте был только Дюша, его рука на её голове, и его короткое, шепелявое бормотание.
Арина потеряла счёт времени. Может, час прошёл. Может, больше. Она не знала. Дюша всё сидел рядом, не двигаясь, и только его пальцы иногда шевелились в её волосах.
Она вдруг захотела умереть. Просто умереть, чтобы это прекратилось. Но смерть не приходила. Приходило только утро, и с ним новая боль, новый страх и новый день в этом аду.
***
Гости разъезжались долго. Кареты одна за другой подкатывали к крыльцу, лакеи помогали дамам усесться, кучера щёлкали кнутами, и ночной воздух наполнялся людским говором и громкими прощаниями. Никита стоял у входа и механически кланялся, пожимал руки, прикладывался губами к протянутым женским пальцам. Он не слышал, что ему говорят, и не помнил, что отвечает.
Наконец последняя карета скрылась за воротами. Никита, не задерживаясь ни на минуту, бросился в дом. Он взлетел по лестнице, перешагивая через ступеньки, и остановился перед дверью комнаты Арины. Постучал. Тишина. Постучал снова, сильнее. Никто не ответил. Тогда он толкнул дверь и вошёл.
Комната была пуста. Постель не смята, свеча на столике догорела и погасла. На подоконнике лежала забытая шаль, которую он подарил ей на прошлой неделе. Никита вышел в коридор и столкнулся с Авдотьей, которая несла в кладовую стопку тарелок.
– Где Арина? – спросил он резко.
Авдотья вздрогнула, тарелки звякнули.
– Не ведаю, барин. Я её с самого ужина не видала. Она на кухне была, потом ушла куда-то. Я думала, она у себя.
Никита принялся опрашивать остальную прислугу, но получал один и тот же ответ:
– Не видали её, батюшка барин. Она всё на кухне да у плиты была. А как гости приехали, её и не видела вовсе.
Никита обегал весь дом. Кухня, кладовая, бельевая, сени – он заглянул даже в чулан под лестницей. Арины нигде не было. Слуги пожимали плечами, отводили взгляд. Никто не знал, никто не видел.
Он вышел во двор и направился к реке. Неужто она ещё не вернулась оттуда? Но что ей там делать среди ночи, одной?
– Арина… – тихо позвал он.
Но берег был пуст. Вода темнела в лунном свете, камыши шелестели на ветру, но никого не было. Ни Арины, ни следов её присутствия. Никита стоял, вглядываясь в темноту, и чувствовал, как отчаяние поднимается в груди.
Он вернулся домой. Теперь ему нужен был дядя. Он должен спросить у него, не знает ли он, куда делась Арина. Пётр Григорьевич мог что-то знать. Мог что-то сделать.
Но у дверей хозяйской спальни стоял Ермолай. Верный пёс, преданный слуга.
Отойди, – резко бросил ему Никита. – Мне нужно поговорить с дядей. Немедленно.
Ермолай низко поклонился, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на торжество.
– Пётр Григорьевич почивать изволили-с, – сказал он вкрадчиво. – Утомились за день. Будить их не велено-с, осерчать могут.
– Я сказал уйди!
Ермолай не сдвинулся с места. Он снова поклонился, ещё ниже, и развёл руками.
– Не могу, барин. Пётр Григорьевич строго-настрого приказали не беспокоить. Уж не прогневайтесь, как мне ослушаться хозяина?
Никита сжал кулаки. Ярость поднялась в нём горячей волной, и он шагнул вперёд, готовый отшвырнуть Ермолая от двери.
– Ты забываешься, холоп! Я твой барин, и я приказываю тебе отойти!
Ермолай побледнел, но не двинулся. Он ещё ниже опустил голову и пробормотал:
– Простите, ваше сиятельство, но Пётр Григорьевич велели никого не пускать. Уж не прогневайтесь. Я человек маленький, что мне приказано, то и делаю.
Никита смотрел на него и понимал, что сило