БАТЮШКА ИГОРЬ. Заходи, поговорим.
ОН ПРИЕХАЛ ЗАБРАТЬ СВОЁ НАСЛЕДСТВО И БЫЛ ГОТОВ К ВОЙНЕ, НО ОДНО ТИХОЕ ДВИЖЕНИЕ ПРОСТОГО ШОФЁРА РАЗБИЛО ЕГО КАМЕННОЕ СЕРДЦЕ
На сороковой день после похорон в бревенчатом доме на краю Заречья стоял сухой, колючий утренний холод. Печь еще не топили, и тишина в углах казалась густой, словно застывший кисель.
Слышно было лишь, как в передней мерно и глухо постукивает латунный маятник старых ходиков.
Коля сидел на низкой скамеечке у порога и чинил рассохшуюся кухонную табуретку.
Его широкие, тяжелые ладони, в мелкие трещины которых навечно въелась черная мазутная пыль с автобазы, двигались неторопливо и бережно.
Он вбивал березовый чопик в расшатанный паз — точно так же, как делал это каждую осень при матери.
Прасковья всегда ворчала, когда он садился за работу: то полы ей песком пачкает, то молотком стучит не вовремя, то сапожищами глиняный пол мнет.
Она всю жизнь берегла чистоту для другого — для старшего, Ваденьки.
На трюмо под потемневшим зеркалом до сих пор стояла в рамке министерская грамота с гербовой печатью.
Прасковья протирала с нее пыль бархоткой дважды в день.
Вадим уехал в столицу сразу после института, стал большим начальником, обзавелся квартирой с высокими потолками и появлялся на родине редко — на час-другой, проездом из одной важной командировки в другую.
Мать потом месяцами пересказывала соседкам каждое его слово, бережно перебирая в комоде его школьные тетрадки.
А Коля просто жил рядом.
Возил дрова, чистил занесенную снегом дорожку к колодцу, а когда у Прасковьи ночами отнимались от ломоты ноги, часами сидел на сундуке, молча и кротко втирая в ее опухшие колени пахучую травяную мазь.
За окном глухо и басовито заурчал мотор.
Черная служебная «Волга» мягко затормозила у кривого штакетника, подняв сухую пыль.
Вадим вошел в избу стремительно, не снимая тяжелого драпового пальто, расстегнутого на груди.
От него веяло чужим столичным ветром и той особой, нервной спешкой, которая бывает у людей, привыкших повелевать чужим временем.
В руке он держал пухлый кожаный портфель с блестящими никелированными замками.
— Здорово, Николай, — бросил Вадим, не глядя в глаза брату и мимолетно скользнув взглядом по красному углу. — Долго рассиживаться не могу. В четыре часа совещание в обкоме, надо успеть к нотариусу до перерыва. Машина ждет.
В казенном кабинете нотариальной конторы пахло казенной бумагой и сургучом.
Седая женщина в строгих роговых очках монотонно зачитывала строки завещания.
Каждое слово падало в тишину тяжело, как мелкий гравий на жесть.
Дом, приусадебный участок в двенадцать соток, кирпичный гараж и все сбережения с двух сберкнижек Прасковья отписала старшему сыну.
В самом конце листа стояла ее слабая, спотыкающаяся приписка чернилами: «Ваденьке на обустройство, ему в городе трудно, среди чужих людей. А Коле ничего не надо, он при автобазе, он и так проживет».
Вадим невольно подобрался.
Его холеные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями нервно впились в край стола.
Внутри у него все сжалось в тугой, привычный чиновничий узел: он ждал немедленного взрыва, крика, упреков в несправедливости, угроз пойти по судам.
Он уже заготовил жесткую, холодную отповедь о законном праве, о воле покойной матери и столичных адвокатах.
Коля медленно поднял от бумаг свое спокойное, темное от загара и ветров лицо.
Ни одна жилка не дрогнула на его щеках.
Он только перевел дыхание — глубоко, словно поднимал в кузов тяжелое бревно, — взял казенную перьевую ручку непослушными, загрубевшими пальцами и аккуратно вывел свою фамилию под отказом от обязательной доли.
К вечеру над Заречьем спустились синие, студёные сумерки.
Возле калитки тихо урчала прогревающаяся «Волга», выбрасывая в сырой воздух белесые клубы пара.
Вадим торопливо укладывал вещи в багажник.
Он вынес из дома тяжелые настенные часы с боем, мельхиоровые ложки в бархатном футляре и пуховую материнскую шаль. Если у вас установлено приложение,
вы можете сразу перейти в канал