Помело
Не та кличка
ЮРИЙ СЕВЕРОВ
Кот сидел под чужой машиной и шипел.
Шипение это было хриплое, отчаянное и вовсе не страшное. Так шипят не от злости, а от последней своей кошачьей надежды: авось отступят, авось оставят в покое, авось этот железный прут с сеткой не доберётся до тёплого, живого тела.
Мужчина из отлова лежал почти грудью на асфальте, тыкал сеткой под днище синей «Нивы», кряхтел и сердито ругался себе под нос.
Двор стоял вокруг полукругом, как стоят люди у чужой беды: близко, чтобы всё видеть, и достаточно далеко, чтобы ни за что не отвечать.
Был весенний день, уже тёплый, но ещё с той робкой прохладцей, какая держится в тени домов. Между плитами у подъезда пробивалась молодая трава, а старая сирень у моего крыльца набирала зелёные почки. От неё пахло сырой корой, пылью и чем-то давним, деревенским.
— Да чего вы его мучаете, — сказала женщина с третьего этажа.
Сказала она жалобно, но не сходя со ступеньки.
— А вы заберите домой, — не оборачиваясь, ответил отловщик.
Женщина сразу умолкла.
Я тоже молчала.
Сорок лет в начальной школе научили меня простой осторожности: прежде чем раскрыть рот, надо понять, кто в классе задира, кто плакса, кто молчит от страха, а кто молчит от ума.
Только двор – не класс. Тут у каждого была своя парта, своё окно, своё место под солнцем и под машиной. А я в этом дворе была без году неделя.
К сыну я переехала весной, после того как похоронила мужа.
Сын сказал: нечего тебе одной в трёшке в Армавире сидеть, поехали к нам. Места у них и правда хватало. Кровать мне поставили, полку выделили, даже тапочки купили – мягкие, синие. А вот своей чашки на кухне у меня почему-то так и не завелось.
Чашки там стояли чужие, правильные, по своим местам. Кастрюли блестели не по-моему. Полотенца висели не там, где я привыкла…
Невестка моя, Оксана, женщина была неплохая, справная, не злая. Только кухня была её. А я в этой кухне чувствовала себя вроде лишней вещи, которую принесли в дом и теперь не знают, куда пристроить, чтобы не мешала…
Двор был самый обыкновенный: три девятиэтажки буквой «П», посередине асфальтовый пятачок. Когда-то, видно, здесь были качели, песочница, может, даже лавочка под липой.
Но качели давно сняли, песочницу залили под парковку, и за каждое место у подъезда велась своя маленькая, молчаливая война. В этой войне я была никто.
Кота загнали под синюю «Ниву» Гурама.
Гурама во дворе не любили. Ему было, должно быть, лет шестьдесят пять. Он ходил в старой кожаной куртке, протёртой на локтях, с серой щетиной на щеках – такой, будто бриться он начинал каждое утро и всякий раз бросал на середине.
По двору он шёл медленно, глядя под ноги. Если у детей мяч закатывался под его машину, он говорил только:
— Отойди.
И больше ничего.
От этого одного слова дети обижались, матери шептались, старухи у второго подъезда качали головами. А Гурам садился в свою «Ниву», и казалось, что оттуда, из-за мутного стекла, он видит весь двор насквозь – все окна, все чужие хитрости. Только ничего не говорит.
Бабки у второго подъезда знали про него всё…
Что он вдовец – хотя жены его никто никогда не видел. Что пьёт – хотя пьяным его никто не заставал. Что человек он тяжёлый, нелюдимый, может, и злой. Сплетня про таких людей растёт сама, как лебеда у забора: никто не сеял, а вон сколько.
Я слушала и кивала. Не потому что верила. Просто новому человеку легче кивать.
И тут из подъезда вышел Гурам.
Я про себя называла его камнем. Не злым камнем, нет. Просто тяжёлым, серым, обточенным временем. Такие камни лежат у речки: вода по ним бежит, дети по ним прыгают, а камень всё молчит и всё помнит.
Он спокойно подошёл к машине, остановился в трёх шагах, наклонился и заглянул под днище.
Потом цокнул языком. Дважды. Коротко, сухо. И щёлкнул пальцами.
Кот вдруг замолчал.
А потом из-под колеса медленно показалась серая морда с заплывшим веком. Кот вылез, сел на асфальт и посмотрел на Гурама. Если у вас установлено приложение,
вы можете сразу перейти в канал